Меню

О чем фильм чекисты онлайн бесплатно в хорошем качестве



Фильм «Чекист»: правда или выдумка либералов?

Фильм «Чекист» получил неоднозначные оценки. С одной стороны он довольно негативно воспринимается Коммунистической партией России. С другой — многие люди уверены, что так оно примерно и было. И если с периодом Сталинских репрессий все понятно — в период с 1937 по 1938 годы к высшей мере приговаривали по 1000-1500 человек в день

источник: Справка спецотдела МВД СССР о количестве осужденных по делам органов НКВД за 1937-1938 годы. 11 декабря 1953 г (она же «справка Павлова»), графа ВМН (высшая мера) за 37-38 годы — 681 692 человек. Это по 1000 — 1500 в день.

То с периодом показанным в фильме все сложнее. Дело в том, что в фильме показан примерно период с 1917 по 1923 год. Архивных документов о деятельности ЧК в этот период сохранилось не так много.

По сюжету фильма «тройка» зачитывает длинные списки «врагов народа» и абсолютно все в списке получают высшую меру. Чекисты не вникают в суть. Для них это рутина. В списке крестьяне, бывшие белогвардейцы, кулаки, просто ругавшие советскую власть. Чекисты так увлечены, что ради шутки кто-то из них подсовывает в список фамилии товарищей и те без раздумий приговаривают даже самих себя.

Современные коммунисты уверяют, что все показанное в фильме выдумка либералов. Это, конечно же не так. Фильм «Чекист» снят по повести Зазубрина Владимира Яковлевича. Владимир Яковлевич — советский писатель и революционер. Он был мобилизован в колчаковскую армию, но перешел на сторону красных в 1919 году.

Его первый роман «Два мира» хвалил сам Ленин. Его даже зачитывали перед красноармейцами. Роман понравился и Горькому. Однако писателю часто бывает тяжело утаить правду. До 1923 года Зазубрин общался с различными сотрудниками ЧК и по их воспоминаниям и была написана повесть «Щепка», которая легла в основу фильма «Чекист».

Повесть многим не понравилась. Оно и понятно. Сотрудники ЧК там не носители идей революционного порядка, а скорее бездушные и бессердечные машины, цель которых — подписывать длинные списки на «высшую меру». Вся их «революционная законность» — это соблюдение формальности.

Но как бы абсурдно это не звучало, но и сам Зазубрин с женой был задержан органами НКВД. Получилось, как в том плохом анекдоте «чтобы доказать всем, что вы не правы и клевещете на СССР, мы назначаем вам «высшую меру».

В итоге писатель, как и многие невиновные пострадал от сталинских репрессий. Сталинисты, конечно уверяют, что «все было по закону». Но вот с Павлом Рычаговым (летчик) разобрались и вовсе без суда. То же самое сделали с его женой Марией Нестеренко (опять без суда). По приказу о ЧСИР жен «врагов народа» отправляли в лагеря на 8 лет, только за то, что они жены. А ведь еще было «Дело глухонемых», где глухонемых обвинили в шпионаже.

Исходя из вышесказанного можно заключить, что показанное в фильме абсолютная правда. Причем автор даже не либерал, а революционер-коммунист. Просто ЧК превратилось в НКВД. Но суть этой организации нисколько не изменилась.

Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые статьи и ставьте нравится.

Источник

Чекист

Сначала принимаешь всерьез: это наша кровавая история, наша боль и вечно живая опасность. Потом к трупам привыкаешь, страшное отступает, а в работе кинокамеры проклевывается некая томительная нега — ее взгляд не может оторваться от зрелища обнаженных тел, она почти любуется тем, как стаскивают последние портки статисты, она испытывает явный кайф от зрелища человеческого унижения, иной раз так откровенно и самозабвенно, что понимаешь: ЧК тут лишь игра, повод посмотреть, как сильные, независимые люди корчатся в предсмертном ужасе, пачкают белье, теряют разум. Сладостность унижения становится предметом фильма почти помимо воли авторов, и уже ясно, что не общество, а кинокамера серьезно больна: те, кто стоит за нею, свершают акт садо-эксгибиционизма, полагая, что это правила искусства.

Валерий Кичин
Кунсткамера на экспорт // Литературная газета, № 48, 25 ноября 1992 г.

Герой фильма «Чекист» Александра Рогожкина на глазах зрителей лишает жизни такое количество людей, какое никакому серийному убийце и не снилось.

Это уже перестроечный маньеризм, воспаленное воображение потомков героев революции. Это переутомление от потока разоблачений и закрашиваний белых пятен истории. Осознание того, что раскопки фактов, так же как и попытки отлить их в жанровые формы, — уже ничего не объясняют и объяснить не могут. И сама история противу логики все более напоминает расползающееся белое пятно. Рогожкин оставляет в качестве возможной мотивировку революционного фанатизма — но гораздо очевидней инфернальность душегуба, его психопатология.

Любовь Аркус
История вопроса // Сеанс, № 16, 1997 г.

Кто приводил в действие адскую машину мести? Кто были эти люди, о чем они думали и что чувствовали, когда убивали повседневно и буднично, бессчетно и бессмысленно? Палачам уже не различить лица своих жертв; они видят только затылки — мишени для коротких выстрелов. Камера установлена таким образом, что и зрители получают возможность всмотреться в тех, кто стреляет, и в того, кто отдает приказ стрелять. Психологический портрет революционного палача, во власти которого и убийцы, и жертвы, — в центре фильма.

В. Иванова
«Чекист» // Культура, 20 августа 1994 г.

Вопреки названию, это не монодрама, а скорее производственный фильм о том, как производят смерть, как достигают в этом кровавом деле совершенства и рекордов. А еще по методу «Чекист» (символично, что он был показан в программе «Особый взгляд») сравним с профессиональной порнографией: он словно бы снят вуайеристом, завороженным зрелищем насилия и смерти.

Андрей Плахов
Из жизни неоварваров // Искусство кино, № 9, 1992 г.

По моему глубокому убеждению, «Чекист» до сих пор может служить эталоном перестроечного безобразия на экране. Под видом исторической драмы толпы голых людей на экране полтора часа умирали в подвалах губернской «чрезвычайки». Причем режиссер не только не скрывал, но и навязывал зрителю откровенный эротизм происходящего. Подвал — слишком очевидная психоаналитическая метафора, чтобы толковать ее подробно, но сам факт того, что взбрыкнувшее подсознание избрало средой обитания расстрельный застенок, говорит о многом.

Сергей Добротворский
«И немедленно выпил…»// Искусство кино, № 12, 1995 г.

Я убеждена, что есть опыт, которого человеку иметь не нужно. Нормальному человеку противопоказано присутствовать в качестве наблюдателя во время расстрела, даже если он совершается на экране. И уж тем более совсем ни к чему привыкание к автоматизму убийства, когда лишение человека жизни становится обыденным актом, на равных с другими включенным в поток экранного времени, когда в пятый или шестой раз ты видишь, как людей заставляют раздеться, ставят к стенке, стреляют им в затылок и за ноги поднимают трупы наверх, причем камера с холодным эстетизмом прозектора скользит по красиво-мускулистым мужским и нежно-совершенным женским телам… В какой-то момент у меня зародилось подозрение, что именно болезненное любопытство к смерти, стремление смоделировать и показать запретное, удовлетворяя подсознательные некрофильские побуждения, прячется здесь за благими намерениями и благородным пафосом обличения жестокостей истории.

Наталья Сиривля
Поиски жанра // Искусство кино, № 1, 1993 г.

А. Рогожкин, воссоздавая в «Чекисте» жуткую картину бойни в подвалах ЧК в незабываемом восемнадцатом, не понимает, зачем он это делает. Как и его герой, председатель местной «тройки», наскоро подписывающей приговоры там, наверху, режиссер заворожен мизансценой расстрела, им же самим поставленной. Уровень аналитизма — нулевой, философии — никакой, а впечатление убойное. Конвейер смерти в подвалах провинциальной чека — вот вам сгусток русского иррационализма полюс невменяемости, срез коллективного подсознания, когда им завладевает «социально организованный инстинкт смерти» (формулировка Б. Парамонова).

Елена Стишова
Кто вы, мастера культуры? // Искусство кино, № 6, 1993 г.

«Чекист» стирает условную границу, отделяющую жертв от палачей. Палачи больны тем же традиционным российским недугом, и им сочувствуешь не меньше, чем жертвам. Каждую жертву рехнувшихся провинциальных чекистов все-таки ожидает спасение — казнь. Палачам же закрыт даже этот вариант побега. Приговоренный единожды проходит маршрут от следственного подвала через кабинет «тройки» в подвал расстрельный. Чекисты повторяют его по десять раз на дню. Критики упрекали Рогожкина в том, что череда «жертв» проносится на экране так быстро, что зрители не успевают не то что испытать сочувствие к ним, но даже запомнить лица и расслышать имена. Но мне кажется, что цель перед автором стояла диаметрально противоположная — зрителям предписывалась самоидентификация именно с «палачами».

Читайте также:  Скачать бесплатно фильм что может быть хуже

Михаил Трофименков
Поэт клаустрофобии Александр Рогожкин // Сеанс, № 12, 1996 г.

Источник

«Коммунист» (1957) против «Чекиста» (1992)

Какая связь между фильмами на исторические темы и исторической наукой.

Интересную мысль услышала недавно в выступлении одного историка, когда его спросили, как относиться к искусству на исторические темы?

Проблема вот в чем, ответил он*.
Любая история – это всегда история , повествование со своим сюжетом, со своей логикой его построения. История нужна, чтобы логически обосновать настоящее: то, что есть сейчас, объясняется тем, что было до этого.
Поэтому история – это выбор тех событий, которые подпадают под эту логику. А остальное, получается, не важно, и его как бы и нет.
Однако логика может меняться, считает историк.

Если мы пишем политическую историю СССР, то дореволюционная история должна высвечивать логику появления СССР: в прошлом важны те события, которые подтверждают закономерность появления советского государства. Однако до 1917 года такой логики не было и тогда была другая история – Российской империи: никакой революцией там и не пахло. Не было новой логики и до 1991 года, когда перестал существовать СССР и появилась новая Россия.
То есть новое время может задавать новые сюжеты прошлого.
И вот в этом и есть переклички истории как науки с художественными сюжетами.

Возьмем два примера.

«Коммунист»
режиссер: Юлий Райзман
В главной роли: Евгений Урбанский
СССР, 1957

О фильме на кинопоиске.ру: «О рядовом коммунисте Василии Губанове, участнике одной из первых советских строек. Фильм, признанный новаторским, — в нем впервые возник не ходульный, но совершенно жизненный, человеческий образ коммуниста…»

Какая была логика тогда, чтобы появился вот такой образ? Надо было освежить коммунистическую идею, сделать ее привлекательной, показать, на чьей стороне была Правда Жизни.

Любопытный факт. Первоначально на роль Василия Губанова был приглашен Валентин Зубков, который в итоге сыграл противоположную роль – Степана. Интересно было бы посмотреть «Коммуниста», в котором бы он снялся в обеих ролях. Такой «Зубков против Зубкова».

«Чекист»
режиссер: Александр Рогожкин
В главной роли: Игорь Сергеев
Россия, Франция, 1992

Описание по кинопоиск.ру: «Действие происходит в страшные времена «красного террора», когда без суда и следствия были уничтожены миллионы людей. Кто приводил в действие адскую машину смерти? Психологический портрет революционного палача — в центре фильма».

Фильм снят по повести Владимира Зазубрина «Щепка», которая была написана в 1923 году. В ней примерно про те же времена, что и в «Коммунисте». Но в свое время повесть была не востребована, запрещена, так как не попадала в существовавшую тогда историческую логику.
И вот публикуется в перестройку, для которой востребован другой взгляд на советское прошлое, его переоценка. Снимается фильм. На мой взгляд, слабый.
И какой же отличающийся, по сравнению с «Коммунистом», взгляд на то, что происходило в то время!

Как художнику важно откликнуться на актуальные общественные интересы, сделать художественную иллюстрацию для новой правды о прошлом, так и историку может быть важно объяснить политические изменения другим «историческим прошлым».

Я, конечно, сгущаю, так как есть и серьезная историческая наука, чуждая политической ангажированности.
Но если иметь в виду не ее, а массовую версию науки истории, которая закрепляет в обществе стереотипы о прошлом, то точно не я сгущаю.

Любопытно, что благодаря вот так таким сидящим в сознании стереотипам может рождаться художественный эффект. Нам становится интересно, если мы видим, что «надо же, оказывается, все было не так», когда художник предлагает нам необычную трактовку известного, неожиданный его ракурс. Возникает так называемся эффект остранения, описанный Виктором Шкловским: новое знание вступает в конфликт с устоявшимся представлением.

Источник

О чем фильм чекисты онлайн бесплатно в хорошем качестве

«Во Франции были гильотина, публичные казни. У нас подвал. Казнь
негласная. Публичные казни окружают смерть преступника, даже самого
грозного, ореолом мученичества, героизма. Публичные казни агитируют, дают
нравственную силу врагу. Публичные казни оставляют родственникам и близким
труп, могилу, последние слова, последнюю волю, точную дату смерти. Казненный
как бы не уничтожается совсем.
Казнь негласная, в подвале, без всяких внешних эффектов, без объявления
приговора, внезапная, действует на врагов подавляюще. Огромная, беспощадная,
всевидящая машина неожиданно хватает свои жертвы и перемалывает, как в
мясорубке. После казни нет точного дня смерти, нет последних слов, нет
трупа, нет даже могилы. Пустота. Враг уничтожен совершенно.»

Сперва намеревался написать только про кино, но пока собирался, успел дочитать книжку. Пришлось совместить впечатления. Я, конечно, не sublieutenant , и подробного сравнительного анализа устроить не смогу, но вкратце сравню все же эти две вещи.

Сразу оговорюсь — сначала я посмотрел фильм, а уже потом прочитал первоисточник. Как водится «книга оказалась лучше», хотя и экранизация не лишена определенных достоинств – и как адаптация, и как отдельное произведение искусства.

История сама по себе проста как три копейки. В неком провинциальном российском городе на исходе Гражданской войны (или непосредственно после ее завершения) действует губернское отделение ВЧК. Начальником «Губчека» служит Андрей Срубов, потомственный интеллигент, большевик и бывший полковой комиссар РККА. Вот его трудовым будням сюжет и посвящен. Оперативная работа, свидетели и осведомители, антисоветские заговоры и контрреволюционные элементы, облавы, аресты, допросы, приговоры и расстрелы, расстрелы, расстрелы.

Зазубрин повесть написал по мотивам своих бесед с чекистами, с которыми ему довелось пообщаться во время службы в политуправлении РККА в Сибири (куда он попал из партизанского отряда, а туда, в свою очередь, из колчаковской армии). Не берусь судить, что там правда, а что художественный вымысел, но на меня впечатление произвело. Сильная, честная книга. Одно дело, когда про Красный Террор пишут явно антисоветски настроенные авторы, и совсем другое – когда ту же тему раскрывает вполне себе коммунист, симпатизирующий чекистам, но не сглаживающий при этом никаких углов. Что было – то было: и невиновных массу постреляли, и на службу, бывает, брали ублюдков-подонков, и «справедливого правосудия» порой даже изображать не пытались. По уровню жестокости и натурализма чем-то напомнило «Донские рассказы» Шолохова.

Но сейчас интересно взглянуть и оценить, насколько с течением времени революционные события все больше и больше лакировались, табуировались и превращались в неприкосновенный сверкающий миф.
А тогда, в начале 20-ых отношение к совсем недавним делам было совсем иным. Да, «Щепку» тогда все же не опубликовали, но есть нюансы. Если в средне- и поздне-советский период (с послевоенного времени и далее) сама мысль о таком освещении образа чекиста кажется жуткой анафемой и крамолой, то в 20-ых повесть завернули с формулировкой в духе: «товарищ Зазубрин немного перебарщивает и слишком уж сгущает краски, так что в публикации придется отказать». В предисловии В.Правдухина упоминается еще ряд произведений советских авторов начала 20-ых, также затрагивавших в критическом ключе тему революционного террора (причем таки напечатанных произведений) – так что явление было не уникальное.

Что касается экранизации.

Режиссера Рогожкина я весьма уважаю, но изначально, не будучи знаком с первоисточником, ничего от этой картины я не ждал. Ничего хорошего, в смысле. Фильм о «зверствах кровавой гэбни»(тм), снятый в 1992 году – казалось бы, ну что там может быть… Только обличительная чернуха, проклинающая коммуняк и аццкий режЫм, что ж еще.

А поди ж ты… Кино оказалось мощное, и достаточно верное исходному материалу. Несмотря на (все же присутствующую) чернуху, суть Гражданской Войны в полутора часах Рогожкину передать удалось. Да, большая часть хронометража фильма – сплошная скотобойня с трупами, кровью и расстрелами, на грани какой-то некропорнографии. Но вот как-то не чувствуется в этом никакой эксплуатационности. За эксплуатационностью – пожалуйте к китайцам, с их «Бойней в Нанкине» и т.д. Но вот чего-чего, а гнетущей жути тут выше края.

Читайте также:  Скачать фильм где мой папа через торрент бесплатно в хорошем качестве

Некоторые детали изменены, а акценты расставлены по-другому.

Например. Предгубчека А.Срубов в фильме – во многом представлен как жертва психического расстройства. Не какой-то там маньяк, нет – но подразумевается, что его участие в революционном движении и карьера в ЧК были вызваны психосексуальными проблемами (половое бессилие и неспособность оплодотворить жену), которые, в совокупности с гибелью отца-контрреволюционера от рук чекистов и общей нелегкостью «палаческой работы», в итоге и приводят его к нервному срыву и последнему пристанищу в доме умалишенных. В книге – все совсем не так. Там Срубов – это человек, влюбленный в Революцию. Буквально. Он любит революцию как живую женщину, наделяя ее человеческими чертами, и во имя этой любви совершает то, что когда-то счел бы немыслимым. И последовательность распада личности в книге обратная – в «Щепке» относительно благополучный человек, связав свою жизнь с великими и страшными историческими процессами, становится все более и более одержим Идеей, и постепенно теряет все: семью, прежний круг общения, уважение окружающих, за исключением коллег-чекистов (городские обыватели боятся «красного жандарма», но никак не уважают), а в конечном итоге и здравый рассудок.

Далее. Сцена отмененного массового расстрела, одна из самых мощных, также серьезно изменена. Во-первых, в «Щепке» речь идет об участниках крестьянского вооруженного восстания, а в фильме – о красноармейцах, виновных в попытке мятежа и убийстве комиссара. Во-вторых, в книге отмена казни «как бы в последний момент» – это тщательно срежиссированная и продуманная пропагандистско-психологическая акция под лозунгом «Обманутым крестьянам советская власть не мстит!». В экранизации же –помилование приговоренных выглядит как спонтанный порыв председателя комиссии, который поддается слабости, словно устав от бесконечных потоков крови. В первом варианте человечнее выглядит система, во втором — главный герой.

Не вошли в фильм «сны Срубова» — что понятно, т.к. реализовать их на том техническом уровне довольно проблематично, но все равно жаль — эпизоды крайне эффектные, страшные и символичные.

Вот например:
«На кровать лег сейчас же. Мать гремела в столовой посудой. Собирала
ужин. Но Срубову хотелось только спать.
Видит Срубов во сне огромную машину. Много людей на ней. Главные
машинисты на командных местах, наверху, переводят рычаги, крутят колеса, не
отрываясь смотрят в даль. Иногда они перегибаются через перила мостков,
машут руками, кричат что-то работающим ниже и все показывают вперед. Нижние
грузят топливо, качают поду, бегают с масленками. Все они черные от копоти и
худы. И в самом низу, у колес, вертятся блестящие диски-ножи. Около них
сослуживцы Срубова—чекисты. Вращаются диски в кровавой массе. Срубов
приглядывается — черви. Колоннами ползут на машину, мягкие красные черви,
грозят засорить, попортить ее механизм. Ножи их режут, режут. Сырое красное
тесто валится под колеса, втаптывается в землю. Чекисты не отходят от ножей.
Мясом пахнет около них. Не может только понять Срубов, почему не сырым, а
жареным.
И вдруг черви обратились в коров. А головы у них человечьи. Коровы с
человечьими головами, как черви,—ползут, ползут. Автоматические диски-ножи
не поспевают резать. Чекисты их вручную тычут ножами в затылки. И валится,
валится под машину красное тесто. У одной коровы глаза синие-синие.
Хвост—золотая коса девичья. Лезет по Срубову. Срубов ее между глаз. Нож
увяз. Из раны кровью, мясом жареным так и пахнуло в лицо. Срубову душно. Он
задыхается.
На столике возле кровати в тарелке две котлеты. Рядом вилка, кусок
хлеба и стакан молока. Мать не добудилась, оставила. Срубов проснулся,
кричит:
— Мама, мама, зачем ты мне поставила мясо? Старуха спит, не слышит.
— Мама!
Против постели трюмо. В нем бледное лицо с острым носом. Огромные
испуганные глаза. Всклокоченные волосы, борода. Срубову страшно
пошевелиться. Двойник из зеркала следит за ним, повторяет все его движения.
И он, как ребенок, зовет:
— Мама, мама.
Спит, не слышит. Тихо в доме. Шаркает больная нога маятника. Хрипят
часы. Срубов холодеет, примерзает к постели. Двойник напротив. Безумный
взгляд настороже. Он караулит. Срубов хочет снова позвать мать. Нет сил
повернуть языком. Голоса нет. Только тот, другой, в зеркале беззвучно
шевелит губами
«

И тому подобных отличий хватает. Естественно, тон книги и тон фильма несколько отличаются В книге дается надежда, что несмотря на ужасы и зверства, «дальше будет лучше и всё было не зря». В фильме — «все плохо, будет только хуже, а жертвы потом вообще окажутся напрасны». Все-таки 92-ой год есть 92-ой, так же как 23-ий есть 23-ий. Время и господствующая идеология всегда накладывает свой отпечаток.

Напоследок я, пожалуй, поделюсь несколькими цитатами из повести и кадрами из фильма — так, чтобы передать атмосферу.

«А именно в торопливости, напряженности, настороженности—в близкой
путанице паутины своей и чужой — будни Срубова. Не спать неделями или спать,
не раздеваясь, на стуле за столом, на столе, в санях, в седле, в автомобиле,
в нагоне, на тормозе, есть всухомятку, на ходу, принять, встретить,
опросить, проинструктировать десятки агентов, прочесть, написать, подписать
сотни бумаг, еле держать голову, еле таскать ноги от усталости — будни. И
так вот, не раздеваясь, засыпая за столом в кресле или ложась на час, на два
на диван, в непрерывной грязной лавине людей, в белых горах бумаги, в
сине-серых облаках табачного дыма Срубов работал восьмые сутки. (Вообще же
служба в Чека красно-серое, серо-красное. Красный и Белый, Белый и Красный.
И бесконечная путаница паутины—третий год.)
И вот когда все приготовления сделаны, все распоряжения отданы, паутина
чужая прочно оплетена паутиной своей, когда сотрудники с ордерами, с
мандатами посланы куда следует и сделают все, как следует и когда следует,
когда в белом трехэтажном доме тихо и пусто (только в нижнем этаже оставлена
рота батальона ВЧК), когда в ночь с восьмого на девятое нужно ждать
результатов горячечной работы последней недели, когда до начала облавы,
обысков, арестов осталось ровно два часа, когда хочется спать, глаза
красны—раскрыть на столе папку черного сафьяна и одним пальцем рыться в
стопках бумажных клочков, обрывков, перечитывать клочки, обрывки мыслей,
подпирать рукой тяжелую голову, зевать, курить.»

«Срубов ясно до боли чувствовал всю безвыходность положения
приговоренных. Ему казалось, что высшая мера насилья не в самом расстреле, а
в этом раздевании. Из белья на голую землю. Раздетому среди одетых. Унижение
предельное. Гнет ожидания смерти усиливался будничностью обстановки. Грязный
пол, пыльные стены, подвал. А может быть, каждый из них мечтал быть
председателем Учредительного
собрания? Может быть, первым министром ревставрированной монархии в
России? Может быть, самим императором? Срубов тоже мечтал стать Народным
Комиссаром не только в РСФСР, но даже и МСФСР. И Срубову показалось, что
сейчас вместе с ними будут расстреливать и его
.«






«Допрашиваемый посредине кабинета. Яркий свет ему в глаза. Сзади него, с
боков—мрак. Впереди, лицом к лицу,—Срубов. Допрашиваемый видит только
Срубова и двух конвоиров на границе освещаемого куска пола.
Срубов работал с бумагами. На допрашиваемого никакого внимания. Не
смотрел даже. А тот волнуется, теребит хилые, едва пробивающиеся усики.
Готовится к ответам. Со Срубова не спускает глаз. Ждет, что он сейчас начнет
спрашивать. Напрасно. Пять минут—молчание. Десять. Пятнадцать.
Закрадывается сомнение, будет ли допрос. Может быть, его вызвали просто для
объявления постановления об освобождении? Мысли о свободе легки, радостны.
И вдруг неожиданно:
— Ваше имя, отчество, фамилия?
Спросил и головы не поднял. Будто бы и не он. Все бумаги перекладывает
с места на место. Допрашиваемый вздрогнул, ответил. Срубов и не подумал
записать. Но все-таки вопрос задан. Допрос начался, Надо говорить ответы.
Пять минут—тишина. И опять:
— Ваше имя, отчество, фамилия?
Допрашиваемый растерялся. Он рассчитывал на другой вопрос. Запнувшись,
ответил. Стал успокаивать себя. Ничего нет особенного, если переспросили.
Новая пауза.
— Ваше имя, отчество, фамилия?
Это уже удар молота. Допрашиваемый обескуражен. А Срубов делает вид,
что ничего не замечает.
И еще пауза. И еще вопрос:
— Ваше имя, отчество, фамилия?
Допрашиваемый обессилен, раскис. Не может собраться с мыслями. Сидит он
на табуретке без спинки. От стены далеко. Да и стену не видно. Мрак рыхлый.
Ни к чему не прислониться. И этот свет в глаза. Винтовки конвойных. Срубов,
наконец, поднимает голову. Давит тяжелым взглядом. Вопросов не задает.
Рассказывает, в какой части служил допрашиваемый, где она стояла, какие
выполняла задания, кто был командиром. Говорит Срубов уверенно, как по
послужному списку читает. Допрашиваемый молчит, головой кивает. Он в руках
Срубова.
Нужно подписать протокол. Не читая, дрожащей рукой, выводит свою
фамилию. И только отдавая длинный лист обратно, осознает страшный смысл
случившегося—собственноручно подписал себе смертный приговор.
Заключительная фраза протокола дает полное право Коллегии Губчека
приговорить к высшей мере наказания.
. участвовал в расстрелах, порках, истязаниях красноармейцев и
крестьян, участвовал в поджогах сел и деревень.
Срубов прячет бумагу в портфель. Небрежно бросает:
— Следующего.
А об этом ни слова. Что был он, что нет. Срубов не любит слабых, легко
сдающихся. Ему правились встречи с ловкими, смелыми противниками, с врагом
до конца
.«

Читайте также:  Скачать бесплатно книгу с чего начинается родина




«Бланк—председатель Губернской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с
контр. Далее вырван неровный лоскут. На уцелевшей полоске записано:
«I. В 9 ч. в. свидание с Арутьевым.
2. Спросить завхоза, почему в этом м-це выдали тухлое сало.
3. Завтра общегородское собрание.
4. Юрасику на штанишки и чего-нибудь сладкого».
Подписанный протокол обыска. На чистом конце синим карандашом: «Террор
необходимо организовать так, чтобы работа палача-исполнителя почти ничем не
отличалась от работы вождя-теоретика. Один сказал—террор необходим, другой
нажал кнопку автомата-расстреливателя. Главное, чтобы не видеть крови.
В будущем «просвещенное» человеческое общество будет освобождаться от
лишних или преступных членов с помощью газов, кислот, электричества,
смертоносных бактерии. Тогда не будет подвалов и «кровожадных» чекистов.
Господа ученые, с ученым видом, совершенно бесстрашно будут погружать живых
людей в огромные колбы, реторты и с помощью всевозможных соединений,
реакций, перегонок начнут обращать их в ваксу, и вазелин, в смазочное масло.
О, когда эти мудрые химики откроют для блага человечества свои
лаборатории, тогда не нужны будут палачи, не будет убийства, войн. Исчезнет
и слово «жестокость». Останутся одни только химические .реакции и
эксперименты. » Из блокнота.
1. Сдать в газету приказ о регистрации нарезного оружия.
2. Посоветоваться с Начосо.
3. Мысли о терроре систематически записывать. Когда будет
время—написать книгу.
4. Поговорить с профессором Беспалых об электронах.
Обрывок глянцевитой бумаги для черчения. Чертеж
автомата-расстреливателя.
На внутренней стороне использованного пакета мелко красными чернилами:
«Наша работа чрезвычайно тяжела. Недаром чаше учреждение носит название
чрезвычайной комиссии. Бесспорно, и не все чекисты люди чрезвычайные.
Однажды высокопоставленный приятель сказал мне, что чекист, расстрелявший
пятьдесят контрреволюционеров, достоин быть расстрелянным пятьдесят первым.
Очень мило. Выходит, так—мы люди первого сорта, мы теоретически находим
террор необходимым. Хорошо. Примерно получается такая картина—существуют
насекомые-вредители хлебных злаков. И есть у них враги—такие же насекомые.
Ученые-агрономы напускают вторых на первых. Вторые пожирают первых. Хлебец
целиком попадает в руки агрономов. А несчастные истребители больше не нужны
и к числу спокойно кушающих белые булочки причислены быть не могут»,

Из дневника Срубова:
«Если расстреливать всю Чиркаловскую—Чулаевскую организацию пятерками
в подвале, потребовалось бы много времени. Чтобы ускорить, вывел больше
половины за город. Сразу всех раздели, поставили на краю канавы-могилы. Боже
просил разрешения разграфить (зарубить шашками)—отказали. Стреляли сразу
десять человек из револьверов в затылки. Некоторые приговоренные от страха
садились на край канавы, свешивали в нее ноги. Некоторые плакали, молились,
просили пощадить, пытались бежать. Картина обычная. Но кругом была конная
цепь. Кавалеристы не выпустили ни одного—порубили. Крутаев выл, требовал
меня—«Позовите товарища Срубова! Имею ценные показания. Приостановите
расстрел. Я еще пригожусь вам. Я идейный коммунист». И когда я подошел к
нему, он не узнал меня, бессмысленно таращил глаза, ревел—«Позовите
товарища Срубова!» Все-таки пришлось расстрелять его. Обнаружилось у него уж
слишком кровавое прошлое, надоели заявления на него, да к тому же, все, что
мог дать нам, он дал.
Но все же меня поразило, привело в восторг большинство этих людей.
Видимо, Революция выучила даже умирать с достоинством. Помню, еще мальчишкой
я читал, как в японскую войну казаки заставили хунхузов рыть могилы, сажали
их на край и поочередно, поодиночке отрубали им головы. Меня восхищало это
восточное спокойствие, невозмутимость, с которым ожидали смертельного удара.
И теперь я прямо залюбовался, когда освещенная луной длинная шеренга голых
людей застыла в совершенном безмолвии и спокойствии, как неживая, как ряд
гипсовых алебастровых статуй. Особенно твердо держались женщины. И надо
сказать, что, как правило, женщины умирают лучше мужчин.
Из ямы кто-то закричал: «Товарищи, добейте!» Соломин спрыгнул в яму на
трупы, долго ходил по ним, переворачивал, добивал. Стрелять было все-таки
плохо. Ночь была хотя и лунная, но облачная.
Когда луна осветила окровавленные лица расстрелянных, лица трупов, я
почему-то подумал о своей смерти. Умерли они—умрешь и ты. Закон земли
жесток, прост—родись, роди, умирай. И я подумал о человеке—неужели он,
сверлящий глазами телескопов эфир вселенной, рвущий границы земли, роющийся
в пыли веков, читающий иероглифы, жадно хватающийся за настоящее, дерзко
метнувшийся в будущее, он, завоевавший землю, воду, воздух, неужели он
никогда не будет бессмертен? Жить, работать, любить, ненавидеть, страдать,
учиться, накопить массу опыта, знаний и потом стать зловонной падалью.
Нелепость.
Возвращались мы с восходом солнца. Проходя к автомобилю, я наступил
ногой на муравейник. Десятки муравьев впились мне в сапоги. Я ехал и думал:
козявка и та вступает в смертельный бой за право жить, есть, родить. Козявка
козявке грызет горло. А мы вот философствуем, нагромоздили разных
отвлеченных теорий и мучаемся. Пепел говорит: «Революция—никакой
философии». А я без «философии» ни шагу. Неужели это только так и есть.
родись, роди, умри?»

«Бесплатные зрители советского театра. Советские служащие. Знаю я вас.
Наполовину потертые английские френчи с вырванными погонами. Наполовину
бывшие барыни в заштопанных платьях и грязных, мятых горжетах. Шушукаетесь.
Глазки таращите. Шарахаетесь, как от чумы. Подлые душонки. А доносы друг на
друга пишете? С выражением своей лояльнейшей лояльности распинаетесь на
целых писчих листах. Гады. Знаю, знаю, есть среди вас и пролезшие в партию
коммунистишки. Есть и так называемые социалисты. Многие яз вас с
восторженным подвыванием пели и поют—месть беспощадная всем супостатам.
Мщение и смерть. Бей, губи их, злодеев проклятых. Кровью мы наших врагов
обагрим. И, сволочи, сторонятся, сторонитесь чекистов. Чекисты—второй сорт.
О подлецы, о лицемеры, подлые белоручки, в книге, в газете теоретически вы
не против террора, признаете его необходимость, а чекиста, осуществляющего
признанную вами теорию, презираете. Вы скажете—враг обезоружен. Пока он жив
— он не обезоружен. Его главное оружие — голова. Это уже доказано не раз.
Краснов, юнкера, бывшие у нас в руках и не уничтоженные нами. Вы окружаете
ореолом героизма террористов, социалистов-революционеров. Разве Сазонов,
Калшев, Балмашев не такие же палачи? Конечно, они делали это на фоне
красивой декорации с пафосом, в порыве. А у нас это будничное дело, работа.
А работы-то вы более всего боитесь. Мы проделываем огромную черновую,
черную, грязную работу. О, вы не любите чернорабочих черного труда. Вы
любите чистоту везде и во всем, вплоть до клозета. А от ассенизатора,
чистящего его, вы отвертываетесь с презрением. Вы любите бифштекс с кровью.
И мясник для вас ругательное слово. Ведь все вы, от черносотенца до
социалиста, оправдываете существование смертной казни. А палача сторонитесь,
изображаете его всегда звероподобным Малютой. О палаче вы всегда говорите с
отвращением. Но я говорю вам, сволочи, что мы, палачи, имеем право на
уважение..

Источник